Свеча для Андрюши
Медведева И. Я., Шишова Т. Л.
А еще интересные мысли по поводу насилия обнаружили мы в книге С.А.Сошинского “Зажечь свечу” (РОО “Образование и здоровье”, 2005). Он взял на воспитание тяжелейшего аутиста. В четыре года активный словарь Андрюши составлял от силы 20-30 слов, да и те он произносил редко и далеко не всегда по назначению. Он был практически неконтактным и ничего не умел. О бытовых навыках, как пишет Сошинский, “говорить трудно, потому что это – почти сплошные “не”. Андрюша не умел одеваться – ни штанов, ни ботинок, ни рубашки. Умел есть ложкой, держа ее в кулаке. Но если за ним не следили, то охотно лакал из миски. Не умел рисовать. Не умел гулять, в том смысле, что не умел играть на улице. За несколько месяцев до его появления у нас его научили днем проситься на горшок. И это почти все…” “Многое в его поведении напоминало скорее животного, а не человека. Например, если ему что-то не нравилось, он скалил зубы и мог укусить. Протест выражал громким воем, бегал на четвереньках и т.п.”
За несколько лет супруги Сошинские добились фантастических результатов. Мальчик стал говорить, читать, считать, писать, играть. Они привили ему навыки общения и самообслуживания. Сейчас он уже учится в школе (хотя и по индивидуальной программе), занимается музыкой и рисованием. Конечно, все это далось ценой каждодневного тяжкого труда, но ничуть не меньшее (если не большее!) значение имели принципы, которых придерживались воспитатели. “Мы выстаскивали его из аутизма СИЛОЙ”, – пишет Сошинский. И на протяжении книги знакомит читателей с конкретными проявлениями этого “насилия”. Процитируем несколько фрагментов. Жирный шрифт – выделение самого автора. То, что нам показалось важным, выделено курсивом.
“Все воспитание на длительных первых порах (и даже до сих пор) строилось по принципу преодоления сопротивления ребенка ради помощи ему и ради его развития, в сочетании твердости и мягкости. Жить среди людей как люди Андрюша не умел и не хотел, и его приходилось искусственно вводить, часто втаскивать в этот мир, до тех пор, пока искусственно прививаемый мир не начнет проявлять себя в Андрюше новыми для него стремлениями.
Выглядеть это могло, например, так. Андрюшу приглашали в хоровод перед елкой, но он убегал на четвереньках. Его вели кататься на ледянке – он уползал в сторону. Его силой сажали на ледянку и спускали с горы – он лежал внизу в своей отрешенности, не обращая внимания на ожидающих очереди других детей. И тогда приходилось силой возвращать Андрюшу в хоровод, пробуждать от спячки под горкой (просто тем, что отпускали следующего ребенка, который наезжал на него). Приходилось тянуть его на горку или тянуть на прогулку (а он расслаблял руки и ноги и волочился по снегу)” (стр. 47-48).
Предваряя эти цитаты, мы слово “насилие” взяли в кавычки. А вот представители западной коррекционной педагогики квалифицировали бы такие воспитательные приемы как подлинное насилие, ведь они придерживаются прямо противоположных принципов, о которых автор книги тоже вскользь упоминает: “Исходя из идеи, что “аутист живет в своем мире”, они пытаются свое общение с ним приспособить к его укладу”. И, добавим от себя, к его аутистическим привычкам. Однажды нам довелось посетить на Украине детский сад для аутистов, сотрудники которого работали по английским методикам. Причем наш визит совпал с визитом кураторов из Лондона, благодаря чему мы имели возможность наблюдать так называемый “мастер-класс”, когда англичане показывали, как именно полагается работать с РДА (ранним детским аутизмом).
Аутистам присущи стереотипные действия, и кто-то из английских специалистов в течение долгого времени монотонно перекладывал вместе с ребенком мелкие предметы из одной кучки в другую. Второй, сидя с малышом на полу, раскачивался вместе с ним взад и вперед. Третья (это была женщина) пыталась установить контакт с пятилетним аутистом, ползая с ним по ковру. Результаты работы были налицо: дети, посещавшие сад в течение двух-трех лет, если и продвинулись в своем развитии, то совсем не так, как мальчик Андрюша. А точнее, это не шло ни в какое сравнение. Успехи были несопоставимые. Так же, как, впрочем, и методы.
Когда общение с аутичным ребенком пытаются приспособить к его укладу и привычкам, то, например, изобретают особые карточки. На них (предоставим слово Сошинскому) “изображаются действия, которые хотел был осуществить ребенок: еда, прогулка и другое. И вместо того, чтобы научить ребенка-аутиста сделать трудное для него, но важное дело, именно, чтобы он сказал: “Я хочу есть”, – ему предлагается молча показать карточку с нарисованной миской и ложкой. Коммуникация облегчается, но приобретает тупиковый характер. Общение с помощью карточек не вводит ребенка в человеческий мир, оставляет его изолированным” (стр.39).

Сошинские же решили “не понимать жестов, если они не подкреплены речью или хотя бы ее попыткой. Андрюша, например, тыкал в банку с сахаром. Наташа <бабушка> “не понимала” этого жеста. Это “непонимание” продолжалось полчаса, час. Андрюша кричал, залезал под стол, убегал в конец коридора, опять приходил. Наташа старалась помочь ему вопросами, подсказками. Говорила: “Я не понимаю”. Он опять кричал, тыкал пальцем, шла борьба. Окружающие, и я в том числе, часто не выдерживали: “Да дай ты ему сахар, пусть замолчит”. Она отвечала: “Если я ему сейчас дам, в другой раз я из него слова не выжму”. Наконец, он говорил: “Сыпь, сыпь!” или “Саха, саха!” Тогда она подсказывала: “Скажи: бабушка, насыпь сахар”. Но Андрюша не мог сказать ни одного из этих слов, и она диктовала ему по слогам. Важным было добиться попытки сказать. Это значит, он готов к сотрудничеству. Добиваться хорошего качества речи было неразумно: он не мог этого сделать. Нужно было закрепить его готовность принять требования, и если он делал хотя бы какое-то усилие произнести за ней слоги, она исполняла его просьбу. Требования к Андрюше повышались по мере того, как возрастали его возможности” (стр.45).
Ну, и, конечно, самое страшное насилие заключалось в запрете аутистического поведения. С позиций либерального гуманизма это вообще чудовищное варварство. Как можно запретить человеку, тем более, исключительному, особому (они же не употребляют слова “больной”, “инвалид”, поскольку они оскорбительны) быть самим собой?! Почитаем, что пишет С.А.Сошинский: “Запрет аутистических форм поведения, аутистических хобби означал на первом этапе запрет общения с собакой, развлечения открыванием и закрыванием дверей, зажиганием и гашением света, бесцельного созерцания улицы в окно, вообще запрет бесцельного сидения. А поскольку ничего, кроме этого, Андрюша вначале и не умел, ему было запрещено, можно сказать, все. Взамен ему предлагалось делать то, что он не привык, не умел, не хотел – учиться говорить, быть с детьми, и т.д.
Запрет общения с собакой объяснялся тем, что Андрюша играл с нею, как животное играет с животным, а не так, как играет человек. Это было со стороны Андрюши компенсаторное, заместительное человеческому общение. Все заменители из жизни Андрюши по возможности удалялись. Пусть он слабо, с трудом, но осваивает подлинное общение людей, подлинную речь, подлинный мир человека. Кроме того, Андрюша кусал и щипал собаку, и она кусала его в ответ. Поэтому проще было запретить подходить к собаке.
По той же причине устранения компенсаторного, аутичного мира, которым Андрюша замещал неудавшуюся, сложную человеческую жизнь, ему запрещались остальные перечисленные развлечения – все бесцельные, отупляющие занятия. Компенсаторный аутичный мир отделял его от мира людей и потому по возможности разрушался нами твердо и спокойно… Была спрятана и игрушка, которую подарили на прощанье его родители: нажатие кнопки приводило ее в движение, крутились пестрые колеса, мигали лампочки, звучала какая-то музыка. Эта игра не могла ничему научить Андрюшу. Всякое занятие, не имеющее сложности и цели, по возможности отодвигалось от него”, (стр. 46-47).
К счастью для Андрюши, в нашей стране еще не удалось внедрить систему ювенальной юстиции, А то его некому было бы воспитывать. Разве допустили бы защитники детских прав такое грубое насилие? Права мальчика были бы защищены на все сто: право на безволие, тяжелую инвалидность, животное состояние.